Особенности понимания эмоций слабовидящими детьми. Т.И.Синица

«У детей с нарушением зрения достаточно сильные переживания, потому что они все время находятся в зависимом положении, испытывают проблемы в ориентации, переживают вину, несоответствие требованиям общества, часто они бояться социальных контактов. В то же время, они очень эмоционально реагируют на похвалу другого человека, взрослого, который способен вселить в них уверенность. Нельзя забывать и про взаимоотношения такого ребенка с ровесниками, которые часто по незнанию могут обидеть беспомощного... Дети, которые слабо видят, могут «увидеть» значительно больше, если научить их понимать значение своих и чужих эмоций.»

Синица Татьяна Ивановна, канд. психол. наук, доцент кафедры психологии БГУ, Минск.

Отрывок из интервью для LADY.TUT.BY

— А откуда появилось желание исследовать эмоции?

— Психология — интересная наука. Человек начинает исследовать какую-то тему оттого, что она его чем-то затрагивает. Это обязательно. Меня всегда очень цепляла тема эмоций. Ведь считается, что главное — интеллект. А что же делать с переживаниями и эмоциями? Обычно считается, что их надо контролировать, они какие-то подозрительные, они могут в чем-то помешать…

Я долго шла к своей теме. Только на пятом курсе, когда надо было писать диплом, все вырисовалось. Выбор темы определился после разговора с профессором Еленой Самойловной Слепович, которая пришла работать в БГУ только в конце нашей учебы в университете, на пятом курсе. Она согласилась руководить моим дипломом и со временем стала не только научным руководителем, но и любимым учителем. Она работала в области специальной психологии и предложила мне ознакомиться с исследованиями по теме эмоций именно в этой области психологии.

С Е.С. Слепович

Я решила изучать тему эмоций у детей с нарушениями зрения. Почему? Потому что у меня самой очень плохое зрение, это сейчас есть линзы, а раньше этого не было, очки были ужасные, стекла толстые. Мне казалось, что очки уродуют мою внешность, стеснялась ходить в таких некрасивых очках и таким образом поставила своего рода эксперимент: не носила очки, и все. Поверьте, если не корректировать близорукость в минус 12, то мало что можно увидеть… Все очень туманно. Надо сказать, что если мое зрение можно скорректировать до единицы, то у слабовидящих детей зрение настолько плохое, что даже после коррекции всеми возможными способами они все равно видят окружающий мир очень плохо. Тем, что я не носила очки, я как бы специально поставила себя в ситуацию слабовидящего человека.

И когда после этого я надела линзы, а такая возможность появилась у меня только после четвертого курса, то ощутила, насколько это два разных мира! Так что это был мой личный опыт перехода из мира слабовидящих в мир обычных людей, и очень важный опыт. Обычно, когда мы изучаем людей с проблемами, мы смотрим на них снаружи, а здесь очень важен внутренний опыт. Меня интересовали эмоции и особый мир слабовидящих людей — именно в рамках понимания другого человека. Тот, кто плохо видит, не так реагирует на других людей, он что-то просто не замечает, не всегда видит чужие переживания, не всегда вовремя и адекватно реагирует, когда общается.

— Вы говорите о визуальном определении чужих эмоций?

— Не только. Эмоции определяются также и через слух, интонации. Дети, которые плохо видят, но при этом занимаются музыкой, более чуткие к голосовым нюансам. Конечно, хорошо, когда ты и видишь, и слышишь, и можешь все это соединить и использовать. Я познакомилась с актером, профессором кафедры сценической речи, заслуженным деятелем искусств Беларуси Ильей Львовичем Курганом. Именно он помог записать мне интонационные фразы с разными эмоциями, их потом прослушивали дети во время научного эксперимента. Так что моя научная работа не только помогла мне что-то понять, решить, объяснить, но и подарила интересные встречи. С Ильей Львовичем мы до сих пор общаемся всей семьей, приходим в гости.

— В любом научном исследовании есть своя находка. В чем была ваша?

— То, что я нашла, подтверждается сейчас со всех сторон, в разных областях. Суть заключается в том, что чем лучше ты понимаешь другого человека, тем лучше ты понимаешь себя. Чем больше у тебя слов, чтобы обозначить эмоцию, тем тоньше ты ее можешь уловить и осознать. Как только ты эмоцию осознаешь, можешь ее регулировать. Так, например, различного рода практики осознанности, которые становятся все более популярными в настоящее время, предлагают специальные упражнения, которые помогают людям научиться лучше понимать свои чувства, замечать в них перемены и способы выражения. Я же еще в своих исследованиях показываю важность понимания эмоций и чувств других людей. Это очень обогащает наш эмоциональный мир.

Обычно эмоции пытаются контролировать, подавлять. А ведь они дают нам информацию. Нам привычно думать, что именно интеллект и размышления дают главную информацию. Но важнейшие моменты нашей интуиции всегда строятся на чувствах. Чувствуешь — вот где-то ты переживал сходные эмоции, так же реагировал на одни и те же ситуации. И это очень важная информация, хорошее подспорье, чтобы понять, почему и что происходит. Не всегда рациональное мышление может подсказать главное, а эмоции могут.

Что касается слабовидящих детей, обнаружилась такая вещь: поскольку они ориентированы на слух и почти не видят, то пропускают этап описания эмоций, этот этап выпадает. И их обязательно надо этому обучать, если мы хотим, чтобы они развивались полноценно, развивали свои способности и таланты, могли включиться в общество. Можно и нужно учить и слепых детей узнавать на ощупь, как выглядит переживание эмоций на своем лице, сочетать это со считыванием интонаций, рассматривать образные выражения, которые есть в речи и которые показывают, описывают эмоции. Мы помогаем слабовидящим видеть мир объемнее, узнавать его в полной мере. Надо помочь узнать внутренний потенциал человека, помочь детям это сделать. Иначе возникает аутизация, уход в себя, так как не хватает общения с внешним миром, тогда развитие ребенка задерживается и искажается.

Не могу сказать, что это только это я обнаружила: и ранее были наблюдения, что у слепых и слабовидящих с возрастом уменьшаются проявления эмоций. Но моя находка — в подробностях: как и почему слабовидящие начинают пользоваться стереотипами, шаблонами, не могут описать эмоции, затрудняются в регуляции эмоциональных реакций, не понимают в полной мере и себя, и других людей. Ведь очень важно найти уникальные и индивидуальные проявления эмоций и чувств, чтобы в полной мере понять их, а значит, и самого себя.

— То есть человеческой природе свойственна леность?

— Свойственно упрощение. У меня также были задания на переживание сочувствия — это один из способов понимания другого человека, который трудно уловим и сложен для изучения. Это сонастройка на другого, когда ты пытаешься понять, что он чувствует. Вот слабовидящие дети и здесь чаще всего используют какой-то шаблон, правило, которое им предложили, и они склонны по нему идти, не пытаясь понять ситуацию через эмоции как уникальную. И надо предложить ребенку подумать, рассмотреть ситуацию подробно через привлечение собственных чувств и переживаний, а не какого-то общего правила. И они могут это делать, просто это требует дополнительного времени и сил. Детьми надо заниматься специально, чтобы их эмоциональная сфера развивалась гармонично и чтобы ребенок опирался на свои чувства, а не на безликие правила. Такой вот вывод, и были прописаны направления, по которым надо работать.

— Работа с такими детьми в школе-интернате зависит от педагогов, а родители могут ознакомиться с вашими рекомендациями и находками?

— Вот это проблема, когда научное исследование проведено и должно пойти в практику. Его надо представить ненаучным языком. И я продолжаю этим заниматься. Был у меня период, когда я заведовала кафедрой клинической психологии в БГПУ им. М. Танка. Это были долгие пять лет. Такая формальная работа организатора учебного процесса выбивает тебя из науки. Человеческие силы ограничены, и я не смогла сочетать свои научные интересы и целый вал канцелярской работы. Так что я ушла из организаторской работы. Конечно, научилась вести хозяйство на кафедре, у нас были прекрасные отношения с сотрудниками, но мне было понятно, что я занимаюсь не своим делом, не мое это. Я хочу нести учителям и родителям те находки, которые у меня есть, и делать их доступными. Но это непросто. Научный язык специфичен, он не читается обычными людьми, и я ищу способы переписать все увлекательным языком, включить конкретные упражнения, чтобы это можно было применять на практике… Я поддерживаю активности и проекты родителей, которые занимаются своими детьми с особенностями развития. Например, сотрудничаю с просветительским частным учреждением «Центр проблем детского развития «Левания», участвую в активных проектах команды некоммерческого социально-благотворительного учреждения «Крылья Ангелов», взаимодействую с представителями проекта «Доброе варенье для Добрых людей. Помощь людям с аутизмом». Есть у меня и мечта — открыть центр альтернативной и поддерживающей коммуникации, где пригодились бы все мои наработки.

Знаете, есть такое понятие в психологии, как «зона ближайшего развития». Его предложил наш выдающийся ученый Лев Семенович Выготский. К слову, родился он в Орше 120 лет назад (именно в этом году у него юбилей), потом жил и работал в Гомеле, а затем уже уехал в Москву, где и стал известен как гениальный ученый-психолог. Он прожил всего 37 лет, но его наследие — колоссально!

Так вот, когда ребенок делает что-то самостоятельно (складывает кубики, делает домашнее задание, завязывает шнурки), он делает это настолько, насколько он созрел. Но если рядом есть взрослый, который ему чуть-чуть поможет, то ребенок не только все лучше сделает, но и почувствует свои новые возможности, то есть в этот момент он поднимается над своим созревшим уровнем возможностей и достигнет большего в дальнейшем, чем если бы ковырялся сам. И вот этот зазор между тем, что ребенок делает сам, и тем, что он может сделать при помощи взрослого, — это и есть «зона ближайшего развития». И ее важно найти. Если мы опираемся только на то, что ребенок делает сейчас, то мы не задействуем его потенциал. А так мы подставляем ему «ступенечку», и он научается чему-то быстрее и лучше. За рубежом, в американской психологии это понятие «зона ближайшего развития» развивал такой замечательный ученый, как Джером Брунер, и у него оно переросло в понятие «scaffolding» (в переводе с англ. «строительные леса»), то есть взрослый строит поддержку ребенку — «строительные леса», а «кирпичи» ребенок уже выкладывает самостоятельно, и это его собственные усилия, которые открывают новые горизонты и возможности в его дальнейшем развитии. Без грамотной поддержки взрослого этого бы не получилось.

Объясню, к чему тут эмоции. Чтобы взрослый нащупал эту «зону ближайшего развития», ему нужно понимать ребенка эмоционально. Он должен так настроиться на ребенка, чтобы знать, где конкретно ему нужна поддержка, где у ребенка трудность. Не там, где взрослому кажется, что она есть, а там, где эту трудность переживает сам ребенок. Именно в нужное место подставить «ступенечку». А с другой стороны, ребенок должен нащупать эту «подставочку». И для этого он тоже должен настроиться на взрослого. Тонкая сонастройка друг на друга происходит в общении, в коммуникации.

— Отчего она может зависеть?

— От многих вещей. От доверия другому человеку. От особенностей, возможностей эмоциональных и интеллектуальных каждого из нас. Вот, например, дети с аутизмом. Им очень сложно предоставить эту поддержку. Они не могут ее нащупать, а взрослому трудно понять, что для этого ребенка сейчас нужно. А для таких детей это — важнейшая вещь. Долгое время считалось, что аутисты вообще не заинтересованы в других людях, в общении, что они как бы «на своей волне» живут и не хотят ничему и не могут научиться. Они вроде бы так показывают себя в поведении, но суть в том, что они не могут показать свой интерес в понятной форме. А на самом деле они очень часто нуждаются в помощи, есть у них запрос на развитие, на общение, но, как ни странно, этот запрос часто выражается в истериках, неадекватном, непонятном для нас поведении.

— Другой эмоциональный язык?

— Да, и его нужно понять, настроиться на это. Поэтому свою работу я хочу развести по нескольким линиям — чтобы можно было работать и с детьми не только с нарушениями зрения, но и с любым ребенком. Проблема эта — общая. Каждому важно, чтобы было взаимопонимание. Не факт, что оно всегда будет идеальным, но работать в этом направлении надо обязательно. Так, например, сегодня я не поняла своего сына, и мы с ним поссорились, но я хотя бы осознаю проблему, я осознаю, что мы не поняли друг друга. И тогда возможно движение к пониманию, навстречу друг другу, и тогда эта возможная встреча обязательно состоится, и она будет совершенно замечательной. Но движение должно быть с двух сторон. Я не имею и не ищу универсального рецепта. Бывает, что движение навстречу совершается маленькими-маленькими шажками. Тебе кажется, что ничего не произошло, но результат будет виден в другой ситуации.

Читать полностью:  https://lady.tut.by/news/work/512794.html

 


Оставить сообщение